Страницы жизни

Дважды, в 1965 и 1967 годах, Шостакович был в Бресте и отдыхал в Беловежской пуще. «Удивительно прекрасное место Земного шара, — написал он позже в письме, — мне ужасно не хватает общества зубров, оленей и кабанов, с которыми я много проводил времени. Очень симпатичны олени и кабанята. Кабаны очень свирепы. А зубры просто вызывают страх, когда уставляют на вас свой мутный и свирепый взор».
Однажды на вопрос корреспондента, скоро ли он собирается в Ленинград, Шостакович ответил: «…мне туда не надо собираться, в Ленинграде я бываю постоянно. Знаете Репино? И Дом композиторов? Я люблю там отдыхать. Комары, правда, мешают. Но все-таки отдых в Репине для меня — лучший». «На отдыхе» в Репино созданы многие сочинения. 18 мая 1967 года в Репино закончен Второй скрипичный концерт.
3 февраля 1967 года Шостакович закончил «Семь стихотворений А.Блока». 12 июня в Жуковке Галина Вишневская, Давид Ойстрах, Мстислав Ростропович и автор впервые репетировали романсы. 23 октября в Большом зале консерватории состоялась премьера, в которой Дмитрий Дмитриевич не смог участвовать из-за болезни, он слушал концерт по радио. Фортепианную партию исполнял Моисей Вайнберг.

23 октября – премьера Вокально- инструментальной сюиты «Семь стихотворений Александра Блока» (ор.127).
26 сентября – премьера Второго концерта для скрипки с оркестром (ор.129).
16 сентября – премьера Симфонии- поэмы «Октябрь» (ор.131).
Кинофильм «Софья Перовская» (ор.132).

3 февраля 1967 г., Москва.

«Разочаровался я в самом себе. Вернее, убедился в том, что я являюсь очень серым и посредственным композитором... Однако, сочинение музыки – влечение рода недуга – преследует меня...»

30 августа 1967 г., Жуковка.

«Очень жалко, что Вам не удалось пожить в Беловежской пуще... Удивительно прекрасное место земного шара...»

30 сентября 1967 г., Кунцево.

«Рапортую: Есть 75%. (Правая нога сломана, левая нога сломана, правая рука дефективная. Теперь надо повредить левую руку, и тогда все 100% конечностей будут не в порядке)».

7 июня 1967 г.
Председателю починковского райисполкома

«Направляю Вам заявление моего избирателя А. Г. Бочкарева, проживающего в селе Уч Майдан с жалобой, что несмотря на Ваше указание Майданскому Совету произвести ремонт крыши дома, в котором он проживает – до сих пор ничего не сделано.
Прошу Вас лично проверить причину невыполнения Вашего распоряжения и сообщить мне.
Д. Шостакович».

24 февраля 1967
Председателю горисполкома
Тов. Зотикову И.В.

«Уважаемый Илиодор Васильевич!
Мой избиратель Н.Я. Сазонов живет в очень тяжелых жилищных условиях. Я убедительно прошу Вас лично познакомиться с его делом и помочь ему в улучшении его жилищно-бытовых условий. О принятых Вами мерах прошу сообщите мне по адресу Москва, К-9, ул. Неждановой, 8/10, корп. 2, кв. 23.
Заявление Н.Я. Сазонова при сем прилагаю с приложением к нему на 10 листах».

«У меня особых перемен в жизни нет. Чувствую себя хорошо. Каждый день пытаюсь что-нибудь сочинить. Но ничего не получается, от этого мало оптимизма. С другой стороны, вспоминаю биографию Сибелиуса. Последние многие годы своей жизни он ничего не сочинял и занимал лишь должность Гордости финского народа. Эта должность превосходно оплачивалась: квартира, дача, достойная субсидия и т. п. Сам же Сибелиус хлестал коньяк и слушал разного рода музыку на пластинках. Вот мне бы так.
А забот у меня много, очень много. Сил мало.
<...> До сих пор, после болезни, не пью. Я также и не курю.
Потерял я с этим очень много. Однако возобновлять питье не могу из-за какого-то дурацкого страха».

3 февраля 1967 г., Москва.

«Много думаю о жизни, смерти, карьере. Так, вспоминая о жизни некоторых известных (я не говорю великих) людей, прихожу к заключению, что все они вовремя померли. Например: Мусоргский умер преждевременно. То же можно сказать и о Пушкине, Лермонтове и некоторых других. А вот П. Чайковский должен был умереть раньше. Он немного зажился и потому смерть, вернее, последние дни его жизни были ужасны.
То же относится к Гоголю, Россини, может быть, к Бетховену. Они, а также и многие другие, как известные (великие), так и неизвестные люди пережили тот рубеж жизни, когда она (жизнь) уже не может приносить радость, а приносит лишь разочарование и ужасные события. Читаешь ты эти строки, и небось, думаешь: к чему это он так пишет? А к тому, что я, несомненно, зажился. Я в очень многом разочаровался и жду очень много ужасных событий. Разочаровался я в самом себе. Вернее, убедился в том, что я являюсь очень серым и посредственным композитором. Оглядываясь с высоты своего 60-летия на «пройденный путь», скажу, что дважды мне делалась реклама («Леди Макбет Мценского уезда» и 13-я симфония). Реклама, очень сильнодействующая. Однако же, когда все успокаивается, становится на свое место, получается, что и «Леди Макбет» и 13-я симфония – фук, как говорится в «Носе».
Однако мысль, которую я сейчас изложил, ужасная мысль. Мне осталось жить еще 10 лет, но тянуть эту ужасную мысль в течение этих лет... Нет! Не хотелось мне быть на моем месте.
Однако сочинение музыки – влечение типа недуга – преследует меня.
Сегодня я закончил 7 романсов на стихи Блока».

12 апреля 1967 г., Жуковка.

«Живу я на даче, т. к. в городе у меня на квартире идет капитальный ремонт и жить там сейчас просто очень трудно.
За последнее время я сочинил семь романсов на слова А. Блока. Поет их сопрано, а сопровождает виолончель и фортепиано <...> Партия рояля легкая, и я могу ее играть сам.<...>
Кроме этого сочинил я скрипичный концерт, второй по счету.
Много разных планов на будущее, но мало сил и энергии. Писать я стал медленнее и труднее».

20 мая 1967 г., Жуковка.

«Я закончил новый скрипичный концерт. Писал его с мыслями о Вас.
Много раз я Вам звонил, но никто у Вас не отвечал.
Когда Вы вернетесь домой, позвоните мне пожалуйста... Очень хочу показать Вам концерт, хотя сделать это мне ужасно трудно.
Если концерт не вызовет у Вас протеста, то велико будет мое счастье. А если Вы его сыграете, то счастье мое будет столь велико, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Если не будет Вашего возражения, то мне очень хотелось посвятить концерт Вам.
Крепко жму руку. Звоните
Ваш Д. Шостакович».

15 июня 1967 г., Жуковка.

«Сейчас прослушал Вашу симфонию. Слушал я ее уже много раз. Пожалуй, знаю ее теперь очень хорошо. Спасибо горячее за посвящение. Для меня это большая честь и большая радость. Каждый раз, когда запускаю симфонию, я беру партитуру и задаюсь благим намерением исправить ошибки и сделать некоторые редакционные поправки. Но очень скоро заслушиваюсь и забываю об этом.
В следующий раз обязательно напишу Вам о всех замеченных «опечатках». Их немного, но около десятка я обнаружил.
Иногда Вы забываете, что человек – животное дышащее, и пишете духовым, особенно деревянным так, что не даете им дышать. Потом об этом вспоминаете и делаете для них паузы, иногда несколько искусственные. И эти моменты я Вам укажу, но в следующий раз.
Я люблю красивые гармонии, и меня ужасно радуют такты 479 и ему подобные. Мне кажется, что сейчас к гармонии относятся скептически. Это меня огорчает.
Не забывайте меня. Сообщайте о себе, о своей семье<...>».

15 июля 1967 г., Репино

«Дорогой Давид Федорович! Спасибо Вам за письмо. Для меня большой радостью было узнать, что 1-ю и 2-ю части Вы уже знаете наизусть.<...>
Разволновало меня Ваше письмо. Начиная со второго октября Вы так много будете возиться со мной. Тут и два концерта и 2-й виолончельный, и 10-я симфония и Блок.<...>
В Репино я до 22 июля. Потом через Москву еду в Беловежскую Пущу».

2 августа 1967 г.

«Мой сын Максим очень хочет продирижировать премьеру концерта. Я сказал ему, что решение по этому вопросу принадлежит Вам.
Если Вы согласитесь с ним сыграть концерт, то пусть как и будет, если же Вы не захотите, то пусть так и будет. Во всяком случае я очень прошу Вас серьезно поговорить с Максимом на эту тему, если, конечно, у Вас будет время. Во всяком случае Максиму надо разъяснить, что премьера нового сочинения – это дело ответственное».

30 августа 1967 г., Жуковка.

«Очень жалко, что Вам не удалось пожить в Беловежской пуще. Но это, надо надеяться, Вам удастся в будущем.
Удивительно прекрасное место земного шара.
Вернувшись домой, я почувствовал, насколько там лучше.
Кроме того, мне ужасно не хватает общества зубров, оленей и кабанов, с которыми я много проводил времени.
Очень симпатичные олени и кабанята. Кабаны очень свирепы. А зубры просто вызывают страх, когда уставляют на вас свой мутный и свирепый взор.
Может быть, с 23 по 30 сентября мы будем в Ленинграде. Недавно Ирина приобрела пластинку с цыганскими песнями. Это так хорошо, что лучше невозможно представить. Великолепно поет певица Волшанинова. Когда ее слушаешь, то льются слезы и появляется горячее желание выпить и закусить. Если такая пластинка Вам попадется, то обязательно купите ее и слушайте. Недаром Лев Толстой так любил цыганское пение.<...>
Я сейчас ничего не пишу. Да и «творческих планов» на будущее нету.
...если еще не прочли, то прочтите обязательно «Христиане», «Жили-были» и «Губернатор» Леонида Андреева. Д.Ш.»

6 декабря 1967 г., Москва.

«19 ноября весь концерт транслировался по нашему радио. Звучало очень хорошо. Прослушал я весь концерт. Мой концерт в Вашем исполнении прозвучал замечательно. Я получил огромную радость. Спасибо Вам самое горячее.
Я пока еще нахожусь с больнице. Думаю, что 15-го – 20-го декабря уже вернусь домой.
Часто кручу запись моих блоковских романсов и 2-й концерт. И много думаю о том, какое для меня великое счастье иметь таких исполнителей, как Вы. Хочется скорее Вас видеть и слышать в «живом звучании», а не по радио или по магнитофону.<...>
Горячо любящий и благодарный
Д. Шостакович».

8 декабря 1967 г., Москва.

«Благодаря большому количеству свободного времени на меня наваливаются в большом количестве воспоминания. Я много думаю об ушедшем навсегда времени, об ушедших навсегда людях, друзьях знакомых. Но лучше иметь мало свободного времени, тогда воспоминания не беспокоят».

Лео Арнштам:

«Последняя моя с ним работа – фильм «Софья Перовская». Он лежит со сломанной ногой в очень трудном и тяжелом состоянии – в гипсе, нога подвешена. Я понимаю, что в этом состоянии человек не может работать. Я пришел к нему и говорю: «Слушай, давай попросим кого-нибудь из близких тебе и мне людей, чтобы они сделали музыку. Я понимаю, что ты не можешь».
– Как не могу? Я тебе обещал – значит, я это сделаю.
– Ну как же ты сделаешь?
– Это тебя не касается, единственное, что я тебя прошу, покажи мне хоть немножко, я не видел ни одного кадра.
Это было довольно сложно сделать. Мы взяли передвижку и показывали ему на стене в его комнате (он уже лежал не в больнице) куски фильма.
Как он работал, я не могу себе до сих пор представить, но он не сделал ни одной ошибки. Все, что нужно было сделать для этого фильма, он сделал совершенно безукоризненно.
Это была последняя моя с ним работа, больше мне уже не пришлось встретиться с ним как с композитором моего фильма, и я никогда не смогу забыть того упрямого человеческого достоинства, с каким Шостакович нес и свою болезнь, и свою, так сказать, слабость человеческую. Это было все пересилено, пересилено только силой великого духа, который в нем жил до последней минуты его жизни».


назад