Страницы жизни

22 августа 1961 года Шостакович закончил Двенадцатую симфонию. 23 сентября он приехал в Ленинград и каждый день до премьеры присутствовал на репетициях. Премьера симфонии состоялась 1 октября в Большом зале Ленинградской филармонии в исполнении Государственного симфонического оркестра Ленинградской филармонии под управлением Евгения Мравинского.
В начале октября 1961 года Шостакович находился в Будапеште на фестивале имени Ф. Листа и Б. Бартока.

22 февраля – первое исполнение вокального цикла «Сатиры» (ор.109).
30 декабря – премьера Четвертой симфонии (ор.43).
Доклад Шостаковича «Композиторы Российской Федерации навстречу XXII съезду партии».
Шостакович возобновляет педагогическую деятельность в Ленинградской консерватории.

18 ноября 1961 г., Москва.

«Новостей у меня особенных нет. Закончил я 9-й квартет, но очень им недоволен. Поэтому в припадке здоровой самокритики я сжег его в топке. Это второй случай такого рода в моей «творческой практике». Впервые такой номер выкинул в 1926 году, когда сжег все свои рукописи».

Осень 1961 г., Москва.

«У меня, конечно, судьба сложилась сложно: я плохой семьянин, а семья у меня большая. Я плохой домашний хозяин... Меня, однако, поддерживает старая народная пословица: «День прожил и слава Богу!»
Больше симфоний писать не буду. Состарился. Буду писать легкие пьески для духовых инструментов».

9 января 1961 г., Москва.

«Я пока еще не могу вернуться к делам. 22 октября прошлого года я сломал ногу. По 27 декабря находился в больнице. Сейчас я временно, до 21, января дома. Пока же я инвалид: с трудом хожу на костылях. 21.1 возвращаюсь на две недели в больницу. У меня снимут гипс и будут делать разные процедуры, чтобы восстановить работоспособность сломанной ноги.
После этого я смогу вернуться к нормальной жизни».

7 июня 1961 г., Цхалтубо.

«Числа 20-го поеду в Ленинград принимать избирателей. С сочинением ничего не получается. Это меня очень огорчает...»

Зинаида Гаямова,
секретарь Д.Д. Шостаковича:

«14 сентября 1961 г. Д.Д. принимали в партию, а вечером он уехал в Ленинград для встречи с Мравинским. На съезд Д.Д. получил гостевой билет и очень аккуратно ездил на утренние и вечерние заседания. В перерыве, когда он приезжал завтракать, он иногда делился со мной впечатлениями и рассказывал об оппозиции Молотова, Маленкова, Кагановича и др. Однажды приехал и говорит: «Сегодня там чесали Ворошилова, а он сидит в президиуме». И еще в один из дней приехал и говорит: «Ну, З. А., теперь можете спать спокойно. Сегодня выступал Шелепин и говорил об арестах и беззакониях, которые совершались. И что теперь этого не будет. А то ведь раньше, если лифт ночью останавливается на нашем этаже, я думал, что пришли за мной». После заключительного слова Хрущева он говорил, что это была восхитительная речь, что говорил Н.С. Хрущев без бумажки, очень проникновенно, говорил о зверствах и пытках, применяемых к невинно арестованным, что половина зала, слушая его выступление, плакали, особенно женщины». И потом добавил: «Нет, нет – я за Хрущева. Он много сделал хорошего!». В последний день съезда Д.Д. улетел в Берлин для подписания воззвания в связи с берлинскими вопросами.<...>

30 ноября 1961 г.

<...> Д.Д. сказал, что к 11 ч мы с ним поедем смотреть и выбирать квартиру. <...> Осмотр произошел быстро. Видимо Д.Д. очень понравилось, и он выбрал себе квартиру на 7-ом этаже. Потом он поехал в Союз и сказал, что приедет поздно, а вечером у него будет репетиция с Вайнбергами. Они будут проигрывать 4-ю симфонию Д.Д.

31 декабря 1961 г.

После приезда из Свердловска Д.Д. чувствовал себя еще довольно слабым. Он три дня пробыл на даче. А потом опять включился в работу. Ездил на совещание по идеологическим вопросам, и тут же начались репетиции 4-й симфонии. Мне раза три приходилось быть на репетициях... На генеральной репетиции собралось порядочно музыкантов. Приехала и сестра Д.Д. – Мария Дмитриевна. Репетиция прошла очень хорошо. Но Д.Д. был взвинчен.<...>
Концерт начинался в 7 часов вечера. В 1-м отделении был исполнен 3-й концерт Рахманинова. Играл Оборин. Концерт был абонементный. Я волновалась, что не будет должного успеха, т. к. публика сборная. Но ко второму отделению зал был полон и верх тоже. Начали играть симфонию. Публика слушала с необыкновенным вниманием и при полной тишине. Исполнена симфония была прекрасно, и когда замерли последние звуки, то зал и верх разразились громом аплодисментов и криками...
<...> Начали говорить об исполнении симфонии. Д.Д. сказал, что Кондрашин блестяще справился: "У него необыкновенный артистизм и размах, которого не хватает Мравинскому". Я робко вставила, что мне кажется, Мравинский сделал бы это суше. И Д.Д. сказал: "Вы правы". Потом я сказала, что Мравинский теперь себе локти наверное кусает, что первое исполнение не его. Д.Д. на это ответил: "Ну, он же не проявил активности, а Кондрашин загорелся".
Максим начал говорить восторженно о симфонии, что она гениальна. Д.Д. рассердился и сказал: «Не говори так, Максим. Конечно, для 29-летнего молодого человека это сочинение хорошее. В 29 лет такого сочинения не написали Левитин, Вайнберг, ни даже Бунин, Пейко (ученики Д.Д. Шостаковича – ред.)».

Кирилл Кондрашин о премьере Четвертой симфонии:

«Авторская партитура этой симфонии не сохранилась. Восстановленная по оркестровым партиям единственная копия партитуры находилась в Ленинграде.
Встретил он меня очень дружески и сказал: «Прошло столько лет, я многое забыл, партитура утеряна. Оставьте мне переложение, я просмотрю его, послезавтра приходите, мы решим, стоит ли играть или надо переделывать».
Через два дня я явился в назначенный час и Дмитрий Дмитриевич, возвращая мне клавир, сказал: «Можно играть. Я позвоню в Ленинград и Вам вышлют партитуру. Переделывать ничего не надо, в этой симфонии есть что-то мне дорогое и теперь».
Начав изучать партитуру, я несколько раз обращался к Дмитрию Дмитриевичу с вопросами относительно встречающихся описок, перемен темпов. Однажды, набравшись храбрости, я даже спросил его, не считает ли он чрезмерно длинным фугато в 3-й части? Не будет ли трудно публике слушать столь долгое однообразное по фактуре место? На что Дмитрий Дмитриевич, несколько покоробившись, сказал: «Пусть кушают, пусть кушают...»
Теперь мне ясно, сколь ошибочным было мое предложение.
Дмитрий Дмитриевич присутствовал на всех репетициях Четвертой симфонии. Обычно он никогда не прерывает работы дирижера, а записывает все замечания на папиросной коробке, чтобы высказать их потом, после окончания части. Очень редко они касаются темповой или психологической стороны. В отличие от других авторов, Дмитрий Дмитриевич, видимо, считает, что его музыка может иметь много прочтений и не настаивает на единственной интерпретации. Возможно, и здесь сказывается его деликатность, его нежелание навязывать исполнителям иное решение уже продуманной и выученной вещи. <...>
На репетиции Дмитрий Дмитриевич всегда очень внимателен к балансу звучания. При этом, желая выделить ту или иную группу, деликатно беря вину на себя, он обязательно скажет: «Я тут, очевидно, неверно поставил нюанс – вторым скрипкам надо было написать не «пиано», а «меццо- пиано». Кирилл Петрович, попросите их, пожалуйста, исправить».

Геннадий Рождественский:

«В начале 60-х годов я хотел сыграть на радио его Четвертую симфонию, одно из величайших творений Дмитрия Дмитриевича. По каким-то причинам руководство музыкальной редакции не захотело разрешить мне исполнить это сочинение. Я был крайне разочарован и пошел к автору. Сказал ему: «Дмитрий Дмитриевич, не могли бы вы позвонить на радио и попросить как- то посодействовать этому исполнению?» Он одну секунду помолчал, а потом сказал: «Вы знаете, Геннадий Николаевич, я никогда в своей жизни не сделал ни одного шага по проталкиванию своих сочинений, я этого делать не буду. Моя симфония двадцать пять лет не исполнялась, а если она не будет исполняться и в дальнейшем, ничего страшного не произойдет. Она ведь все равно зазвучит в свое время».
И это были замечательные слова. Слова правдивые и, я бы сказал, пророческие слова. Сегодня ведь Четвертая симфония звучит по всему миру, и триумфально звучит».

Максим Шостакович,
сын композитора:

«Листы его партитур, напоминают по графике рисунки Леонардо да Винчи – в них такой мощный рисунок – его партитуры совершенны по графике. Как он писал ноты – ведь очень мало, кто это видел.
А что касается графики, то во второй части его 4-й симфонии, говорят, он нарисовал свой автопортрет – там идет постепенное включение сперва духовых, потом струнных инструментов и это получается как бы его профиль в нотах».


назад