Страницы жизни

Летом 1939 года Шостакович начал писать Шестую симфонию.

5 ноября – первое исполнение Шестой симфонии (ор.54).
Музыка к мультфильму «Сказка о глупом мышонке» (ор.56).
«Великий гражданин» (ор.55), 2 серия.
Написана «Автобиография».
Гастроли в качестве пианиста.

«Я мечтаю сейчас написать кинооперу, созданную по всем законам реалистического музыкального спектакля. <...> В театре действие, разбитое на множество партий, неизбежно распыляется. В киноспектакле то же действие, показанное в едином потоке неуловимо сменяющихся кадров, сохраняет всю силу целостного впечатления. Какая благодарная задача для композитора – уловить ритм этого динамического потока кинокадров и создать музыку, которая полноправно действует в киноспектакле.
(продолжение)
<...> Мои мечты о киноопере мне, к сожалению, до сих пор не удается реализовать. Извечный вопрос о содружестве поэтов и композиторов, порою удачно решавшийся в музыкальной драме, для кинооперы еще даже не ставился, как, впрочем, не ставился еще по-настоящему вопрос о самой киноопере. Все мои попытки зажечь поэтов, либреттистов, режиссеров этой идеей пока тщетны.
Через посредство «Литературной газеты» мне хочется кликнуть клич поэтам и режиссерам: кто хочет творчески поработать над созданием кинооперы?»

28 сентября 1939 г., Свердловск.

«Дорогой Паша.
Проездом из Ленинграда в Свердловск я остановился на полтора дня в Москве. Наши общие знакомые сказали, что ты на меня очень сердишься. И за дело. Конечно, мне давно следовало сказать тебе все, что я думаю о тебе, как о деятеле искусства. Лучше это было сказать тебе лично, нежели Тихону. Я поступил неправильно и заслужил твой справедливый гнев. Почему я раньше не высказал тебе свои соображения по вышеупомянутому вопросу? Как-то не было повода к этому и особенного желания, т. к. я в высшей степени дорожу своими хорошими отношениями с тобой, и не был уверен в том, что ты, после выслушивания моих соображений, найдешь в себе достаточное количество мужества сохранить хорошие отношения со мной, которыми, как я уже говорил, очень дорожу, т. к. очень тебя люблю и ценю. Правда у меня вырвалась из-за большого огорчения, которое доставил мне Тихон Хренников своей очень плохой оперой. И я, пытаясь понять, почему так получилось, что композитор, обладающий выдающимся талантом, написал дерьмо, пришел к мысли, что тут не без влияния, и очень дурного влияния. Очевидно, влиял ты. Т. к. я вообще замечал в тебе дурную услужливость в течении всего нашего с тобой знакомства. Ты человек способный, звезд с неба не хватающий. Таланта и подлинного творческого пафоса у тебя нет, из-за отсутствия таланта. Но нюх у тебя хороший. Ты хорошо чуешь, где пахнет жареным и каким образом это жареное можно оттяпать без особых забот и хлопот. В числе посредников между тобой и жареным были Афиногенов, Корнейчук, Дзержинский, Хренников и я. Дорогой Паша, мне неприятно и больно писать тебе все это, но надо, т. к. ты на меня злишься. Мне скучно и неприятно. Давай, если хочешь, поговорим с тобой. Если не хочешь, то дай мне об этом знать. Если я от тебя не получу никакого ответа на это письмо, то буду считать, что ты не хочешь больше продолжать со мной знакомство. В связи с этим надлежит нам договориться о некоторых мелочах. При случайных встречах подавать друг другу руки и не бить по мордам. Если же ты считаешь нужным отменить рукопожатия, ты извести меня об этом и о том, следует ли ограничиваться легким полупоклоном, или обходиться без оного. Что же касается до второго (битье по морде и т. д.) то тут я категорически против этого.
Надеюсь, что ты тоже. А вообще я тебя очень люблю и мне ужасно грустно, если наши хорошие отношения прервутся.
Р.S. Не думай, пожалуйста, что я тебя считаю конченым человеком для искусства. Нет, наоборот, при твоей культуре, твоих знаниях и способностях ты можешь делать хорошие вещи. Больше смелости и самостоятельности и долой приспособленчество, подхалимство и лакейскую рабскую угодливость».

20 ноября 1939 г., Ленинград.

«...все плохое позади. Впереди все хорошее. Меня немного огорчили скорбные нотки твоего письма. Но я очень плохой утешитель. <...> Завтра будет исполняться моя 6-я симфония. Мравинский делает все, что может. Получатся в общем хорошо. А если она не провалится после первого исполнения и будет исполнена во второй и другие разы, то будет совсем хорошо. Пока еще в последней части есть некоторая неуверенность.
Примерно 28-го или 29-го я приеду в Москву. 3-го декабря Мравинский будет исполнять ее в Москве».

7 декабря 1939.

«Все (sic!) композиторы возмущены моей симфонией. Что ж делать: не угодил я, очевидно. Как ни стараюсь не очень огорчаться этим обстоятельством, однако, все же слегка кошки скребут душу. Возраст, нервы, все это сказывается».

Кшиштоф Пендерецкий:

«Что для меня Шостакович? Я давно познакомился с музыкой Шостаковича, еще когда был студентом. Тогда в Польше мы очень осторожно подходили к его творчеству, потому что музыка Шостаковича всегда ассоциировалась для нас с советской властью. Он был официальным композитором.
Мы же, студенты, больше интересовались тогда западным авангардом.
Но понемногу, постепенно я начал с его музыкой сближаться. В 70-е годы я начал репетировать и на одном из своих первых концертов продирежировал Пятую симфонию Шостаковича, позже Девятую, Шестую, Четырнадцатую. И эта музыка сопровождала меня все эти годы, помимо других его сочинений. Часто дирижировал Виолончельным концертом.
Я считаю Шостаковича самым крупным симфонистом ХХ века. Есть многие великие композиторы, например, Прокофьев, который писал великолепные симфонии. Но я считаю, что Шостакович писал симфонии как динамические формы и как циклы симфоний. И мне кажется, что главным его интересом в музыке был именно жанр симфонии, форма симфонии, которую он унаследовал от Малера, видимо, совершенно сознательно, потому что очень интересовался Малером и считал его выдающимся симфонистом рубежа веков и заката симфонизма. После Малера возникла как бы пауза. Композиторы избегали жанра симфонии. После композиций Дебюсси и особенно Стравинского было бы как то нелепо писать большую симфонию в понимании ХIХ века. Это было невозможно. И Шостакович первый, нет, может быть, сначала Прокофьев а потом он, начал писать симфонии. И эти симфонии стали вершиной симфонизма ХХ века.
И мне эта музыка действительно очень близка.
Я считаю, что нельзя рассматривать музыку, а тем более великую музыку, на фоне политики: что-то аналогичное постигло Вагнера, поскольку Гитлер поддерживал его музыку и ездил в Байрейт на концерты – по этой причине в некоторых странах, как мне известно, Вагнера не исполняют.
Не хочу сравнивать, тем более, что о музыке Вагнера я бы не хотел сейчас говорить.
Музыка Шостаковича абсолютно универсальна. Даже если по каким-то причинам он вынужден был давать названия
каким-то своим симфониям, например, Второй или Третьей. Или даже какие то внемузыкальные политические названия – это совершенно не влияло на музыку этих сочинений.
Например, в Шестой симфонии столько трагизма, это сочинение человека, раздираемого противоречиями, который не может сказать то, что он думает, но может это выразить музыкой. И этот сарказм в двух быстрых частях – он как бы показывает язык – я все равно все могу сказать своей музыкой.
Конечно, когда я был студентом, я не мог этого понимать, так понимать музыку Шостаковича, которая входила к нам одновременно со ждановской эстетикой. Именно поэтому у композиторской Польши было негативное отношение к музыке Шостаковича.
Но молодые многого не понимают, композитор не виноват во всех этих политических манипуляциях, когда его творчество становится политической картой.
Я считаю, что мы, музыканты, должны находить понимание вне политики, к счастью, имея под руками наиболее абстрактное из всех искусств – музыку».

 


назад