Страницы жизни

в 1919 году по рекомендации А.К. Глазунова Шостакович был принят в Петроградскую консерваторию по классу фортепиано к А.А. Розановой и в класс специальной композиции к М.О. Штейнбергу.

Знакомство с А. К. Глазуновым.
Поступление в Петроградскую консерваторию.
Сочинение Скерцо для оркестра (ор.1).

«Вывод Зилоти был категоричен: «Карьеры себе мальчик не сделает. Музыкальных способностей нет». Плакал я тогда всю ночь... Очень обидно было. Видя мое горе повела меня мать к А. К. Глазунову...»

«Глазунов сказал, что композицией заниматься необходимо. Авторитетное мнение Глазунова убедило моих родителей учить меня, помимо рояля, композиции».


«Каждый день мне приходилось проделывать изрядный путь в два конца пешком до консерватории. Трамваи не ходили или ходили крайне нерегулярно и попасть в них было крайне нелегко.
<...> Я застал консерваторию холодной, неотапливаемой. В классах, в концертном зале все сидели в пальто, шубах... Несмотря на трудности переживаемого времени, там бился пульс активной, творческой жизни...»

«Моему маленькому другу Мите Шостаковичу – от автора. 1919».

Валерьян Богданов-Березовский:

«Шостакович поступил в Ленинградскую государственную консерваторию в сентябре 1919 года. Ему было тогда тринадцать лет. Он пришел на экзамен в детской курточке в сопровождении матери, с папкой нот, среди которых были восемь прелюдий, которые он и сыграл на экзамене.
Осень эта была очень тревожная. Вообще время было трудное. Была разруха, гражданская война, и в день экзамена в приемной перед директорским кабинетом, где происходил экзамен композиторов, все время дрожали и звенели стекла, так как именно в этот день кронштадтские форты и корабли Балтийского флота стреляли по бандам Юденича, приближавшегося к Петрограду.
Посмотрите на изображения Шостаковича тех лет – вы никогда не дадите ему столько лет, сколько ему было, вы обязательно дадите меньше.
Это совсем еще мальчик, но уже выражение его лица... показывает сосредоточенность его мысли и вдумчивость его характера.
Портрет, написанный выдающимся русским художником Б. М. Кустодиевым в сентябре 1919 года, то есть в момент поступления Шостаковича в консерваторию. В этом портрете схвачено одно из выражений, наиболее характерных для Шостаковича – как раз таким я его очень часто видел. Когда смотришь на пальцы его рук – очень тонкие, очень нервные и в то же время очень сильные, которые, кажется, обладают особым чувством осязания, – в этом тоже ощущается характер человека – будущего строителя нашей культуры...
И уже тогда ощущалось, что этот человек будет зодчим в своей жизни – он сам ее планирует, сам строит, сам определяет последовательность своих действий... это – черта в высшей степени взрослого, зрелого человека».

Лео Арнштам:

«1919 год, второй год Великой Революции, голодный, холодный, тифозный, страна вся в боях, кровавых боях... И в это время консерватория.
Представьте себе – консерватория, которая не топится, классы ледяные, в Большом зале консерватории ангелы бряцают на лире, покрытой инеем, все портреты в инее, стены в инее.
Занятия проходили в довольно фантастической обстановке: и профессор М. И. Штейнберг, у которого мы учились, и ученики сидели в пальто, в перчатках, которые снимались только для того, чтоб написать на грифельной доске нотный пример или сыграть на ледяных клавишах хорал.
И постепенно класс таял. Стали отсеиваться многие из учеников этого класса. И только Шостакович отличался исключительной регулярностью в посещении занятий.
С первого же учебного года Шостакович проявил совершенно особенное рвение к постижению, познаванию музыки. Надо сказать, что тогда он сразу же, с первого курса, стал общим любимцем консерватории».

«Чудесно было находиться среди гостей, когда худенький мальчик, с тонкими поджатыми губами, с узким, чуть горбатым носиком, в очках, старомодно оправленных светящейся ниточкой металла, абсолютно бессловесным, злым букой переходил большую комнату и, приподнявшись на цыпочки, садился за огромный рояль. Чудесным – ибо по какому-то непонятному закону противоречия худенький мальчик за роялем перерождался в очень дерзкого музыканта, с мужским ударом пальцев, с захватывающим движением ритма. Он играл свои сочинения, переполненные влияниями новой музыки, неожиданные, заставлявшие переживать звук так, как будто это был театр, где все очевидно до смеха или до слез. Его музыка разговаривала, болтала, иногда весьма озорно. Вдруг в своих сбивчивых диссонансах она обнаруживала такую мелодию, что у всех приподнимались брови. И мальчик вставал из-за рояля и тихонько, застенчиво отходил к своей маме, которая румянилась, улыбалась, как будто аплодисменты относились к ней, а не к ее бессловесному сыну. И когда музыканта обступали со всех сторон, требуя поиграть еще, а он сидел, сердито опустив под очками глаза и держа руки на острых мальчишеских коленках, мама говорила: «Ну, поди, Митя, сыграй еще». Митя тотчас послушно вставал и по-детски угловато шел к роялю. Прикоснувшись к клавиатуре, он опять быстро мужал, наполнялся действенностью, без которой немыслима большая музыка, и те, кто обладал способностью предчувствовать, уже могли в сплетении его причудливых поисков увидеть будущего Дмитрия Шостаковича».


назад