1965
24 марта 1965 года в Киевском театре оперы и балета состоялась премьера оперы «Катерина Измайлова». Об этой постановке (дирижёр Константин Симеонов, режиссёр Ирина Молостова) Шостакович сказал: «Мне доводилось слушать оперу в разных театрах, но по-настоящему взволновали меня только вы. Считаю, что киевская постановка одна из лучших».
Именно поэтому, когда на студии «Ленфильм» режиссёр Михаил Шапиро начал работу над фильмом-оперой «Катерина Измайлова» с Галиной Вишневской в главной роли, для записи фонограммы фильма были выбраны исполнители киевской постановки во главе с Симеоновым.
Именно поэтому, когда на студии «Ленфильм» режиссёр Михаил Шапиро начал работу над фильмом-оперой «Катерина Измайлова» с Галиной Вишневской в главной роли, для записи фонограммы фильма были выбраны исполнители киевской постановки во главе с Симеоновым.
Беседа с создателями спектакля в Киевском театре оперы и балета в марте 1965 года (слева направо): хормейстер В. Колесник, К. Симеонов, М. Кравцов, Д. Шостакович, И. Молостова и И. Шостакович.
Киев, 14 сентября 1965 года после записи фонограммы фильма-оперы "Катерина Измайлова" участники записи и создатели фильма сфотографировались с Шостаковичем. В первом ряду: Константин Симеонов, Дмитрий Шостакович, Галина Вишневская и Михаил Шапиро. В верхнем ряду второй справа Мстислав Ростропович.
Константин Симеонов и Дмитрий Шостакович в антракте репетиции оперы. Март 1965.
Во время проигрывания Квинтета в Московской консерватории. 26.12.1965.
Дмитрий Шостакович и Жан Руар (генеральный президент-директор фирмы "Le Chant du Monde") в кабинете у Екатерины Фурцевой 04.10.1965
Встреча Шостаковича на вокзале в Вене 02.02.1965
Ирина Антоновна на вокзале в Вене 02.02.1965
Шостакович и официальные лица в Вене в феврале 1965.
Шостакович и официальные лица в Вене в феврале 1965.
Шостакович и Ирина Антоновна во время официального приема в Вене в феврале 1965.
Во время торжественного обеда (Вена, февраль 1965).
Февраль–апрель: Шостакович присутствует на премьерах оперы «Катерина Измайлова» (соч. 29/114) в разных городах Советского Союза, а также Вене, Будапеште.
Посещение Армении, Белоруссии, Новосибирска, Йошкар-Олы.
Избрание почетным членом Сербской академии Искусств.
Пять романсов на слова из журнала «Крокодил». Соч. 121.
Посещение Армении, Белоруссии, Новосибирска, Йошкар-Олы.
Избрание почетным членом Сербской академии Искусств.
Пять романсов на слова из журнала «Крокодил». Соч. 121.
“
23 апреля 1965, Жуковка
Видимо, я кончаюсь как композитор. Никак не могу написать музыку к кинофильму "Карл Маркс".
Видимо, я кончаюсь как композитор. Никак не могу написать музыку к кинофильму "Карл Маркс".
“
8 января 1965, Москва
Две лишь ошибки были в Вашем письме.
Первая. Это то, что Вы считаете, что некоторые люди ставят себе задачу лишь «петь осанну красному цвету». Это – большая ошибка. Эти люди не поют осанну ни зеленому, ни желтому, ни, тем более, красному цвету. Они вообще не поют осанну, так как решительно ни во что не верят. Верят они, если можно это назвать «верят», лишь в собственное благополучие. В собственное, а не в благополучие людей – народа и мира. Во имя собственного благополучия они готовы на все; конечно, кроме подвига и добра.
Вторая ошибка: Ваше слишком чувствительное отношение к беседе с холуем из театра. Холуй – это маленький человек. Он стоит при вешалке и собирает себе на пропитание двугривенные. Именем своим дорожите. Не произносите его всуе. «Я – Тищенко», – сказали Вы гардеробщику.
Помню, в дни моей молодости я, вняв убеждению предмета моей страсти, пошел с ней в театр. В кассе билетов не оказалось. Предмет же настойчиво требовал посещения спектакля. Мне было сказано: «Пойдите к администратору и скажите, что Вы – Шостакович. Тогда он даст Вам билеты, и мы посмотрим спектакль».
Я подошел к окошку администратора и сказал ему: «Моя фамилия Шостакович. Дайте, пожалуйста, два билета». Умный администратор мне ответил: «Моя фамилия Рабинович. Почему я должен Вам дать два билета?» Я оценил мое недомыслие и мудрость администратора. И с тех пор никогда не произношу имя свое всуе.
<...>Сейчас нахожусь в больнице, где пробуду, наверное, еще недели две. У меня нарушилась нормальная работа сердца. И вот меня сейчас лечат...
Две лишь ошибки были в Вашем письме.
Первая. Это то, что Вы считаете, что некоторые люди ставят себе задачу лишь «петь осанну красному цвету». Это – большая ошибка. Эти люди не поют осанну ни зеленому, ни желтому, ни, тем более, красному цвету. Они вообще не поют осанну, так как решительно ни во что не верят. Верят они, если можно это назвать «верят», лишь в собственное благополучие. В собственное, а не в благополучие людей – народа и мира. Во имя собственного благополучия они готовы на все; конечно, кроме подвига и добра.
Вторая ошибка: Ваше слишком чувствительное отношение к беседе с холуем из театра. Холуй – это маленький человек. Он стоит при вешалке и собирает себе на пропитание двугривенные. Именем своим дорожите. Не произносите его всуе. «Я – Тищенко», – сказали Вы гардеробщику.
Помню, в дни моей молодости я, вняв убеждению предмета моей страсти, пошел с ней в театр. В кассе билетов не оказалось. Предмет же настойчиво требовал посещения спектакля. Мне было сказано: «Пойдите к администратору и скажите, что Вы – Шостакович. Тогда он даст Вам билеты, и мы посмотрим спектакль».
Я подошел к окошку администратора и сказал ему: «Моя фамилия Шостакович. Дайте, пожалуйста, два билета». Умный администратор мне ответил: «Моя фамилия Рабинович. Почему я должен Вам дать два билета?» Я оценил мое недомыслие и мудрость администратора. И с тех пор никогда не произношу имя свое всуе.
<...>Сейчас нахожусь в больнице, где пробуду, наверное, еще недели две. У меня нарушилась нормальная работа сердца. И вот меня сейчас лечат...
“
27 января 1965, Москва
Сегодня Максим прокрутил мне запись Вашего исполнения «Казни Степана Разина». Исполнение великолепное. На меня произвело огромное впечатление. Очень хорош Громадский. Великолепен хор. Немножко медленно Вы сыграли... эпизод «Над Москвой колокола гудят». Впрочем, я еще раз буду слушать. Может быть, так и надо. Несмотря на дефекты записи, я просто вне себя от волнения и потрясения.
Целую Вас крепко.
Горячо благодарю Ваш замечательный оркестр. Приветствуйте В.А. Громадского, А.А. Юрлова, Г.П. Никитина.
Сегодня Максим прокрутил мне запись Вашего исполнения «Казни Степана Разина». Исполнение великолепное. На меня произвело огромное впечатление. Очень хорош Громадский. Великолепен хор. Немножко медленно Вы сыграли... эпизод «Над Москвой колокола гудят». Впрочем, я еще раз буду слушать. Может быть, так и надо. Несмотря на дефекты записи, я просто вне себя от волнения и потрясения.
Целую Вас крепко.
Горячо благодарю Ваш замечательный оркестр. Приветствуйте В.А. Громадского, А.А. Юрлова, Г.П. Никитина.
“
26 октября 1965
Мне обидно за моего любимого поэта, или за одного из самых мною любимых поэтов – за Евтушенко. Отставим в сторону такие вещи, как красота слога, изящность рифмы и т. п. Я в этом плохо разбираюсь.
Вам не нравится. Что он сел Вам на шею и учит Вас тому, что вы знаете «Не воруй мел», «Не лги» и т. д.
Я тоже знаю, что так поступать нельзя. И стараюсь так не поступать. Однако мне не скучно слушать об этом лишний раз. Может быть Христос говорил об этом лучше, и даже, вероятно, лучше всех. Это, однако, не лишает права говорить об этом Пушкина, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, И.С. Баха, Малера, Мусоргского и многих других. Более того: я считаю, что они обязаны об этом говорить, как обязан это делать и Евтушенко.
Лишний раз напомнить об этом, святая обязанность человека.
Никакого «ячества» у Евтушенко нет. И когда он говорит «я», то это он говорит не о себе. Как же это Вы не понимаете? Ужасно несправедливы Ваши утверждения о кокетстве Евтушенко. Право же такие суждения мне напоминают высказывания неких интеллигентов по адресу таких великих писателей, как Зощенко (пошляк, подонок) или Солженицына (плохой язык, ложная направленность). А что такое «морализующая» поэзия, я так и не понял. Почему она «не из лучших» как Вы утверждаете. Мораль, это родная сестра совести. И за то, что Евтушенко пишет о совести, дай Бог ему всего самого доброго.
Каждое утро, вместо утренней молитвы, я перечитываю, вернее произношу наизусть два стихотворения Евтушенко: «Сапоги» и «Карьера». «Сапоги» – совесть, «Карьера» – мораль. Нельзя лишаться совести. Потерять совесть – все потерять.
И совесть надо внушать с самого раннего детства.
«Не пожелай вола, осла, жены своего ближнего», «не убий», «не укради» не только потому, что тебе попадет за это, но и потому, что так поступать стыдно (между прочим и этому надо учить и об этом надо напоминать. Сейчас как-то больше учат тому, что очень плохо сочинять формалистические симфонии, еще хуже извращать вопросы языкознания, а уж самое плохое, отчего кровь стынет в жилах, танцевать твист. Недавно в газете «Вечерний Ленинград», я прочел о том, как два молодых человека, 17 и 18 лет подошли к некоему гражданину и попросили у него закурить. Получив отказ они убили этого гражданина. 17-летний как не достигший совершеннолетия, приговорен к 15 годам. 18-летний, как достигший совершеннолетия, приговорен к расстрелу. «Вечерний Ленинград» спрашивает: Кто же виноват? Школа? Семья? Комсомол?).
Мне думается, что эти мальчики, о которых выше шла речь, не знали о том, что убивать нельзя не только потому, что за это они будут наказаны, но и потому, что это нехорошо.
Может быть их мало учили этому, мало напоминали об этом.
Честь и слава Евтушенко, что он об этом напоминает, «морализует». Поймите же, не снобствуйте!
Добро, любовь, совесть – вот, что самое дорогое в человеке. И отсутствие этого в музыке, литературе, живописи не спасают ни оригинальные звукосочетания, ни изысканные рифмы, ни яркий колорит.
«Гений и злодейство – вещи несовместные».
«Не убий».
«Не пожелай вола, осла, жены своего ближнего».
«Бытие определяет сознание».
Я горжусь за человечество, что его великие сыны родили такие великие мысли.
Мне обидно за моего любимого поэта, или за одного из самых мною любимых поэтов – за Евтушенко. Отставим в сторону такие вещи, как красота слога, изящность рифмы и т. п. Я в этом плохо разбираюсь.
Вам не нравится. Что он сел Вам на шею и учит Вас тому, что вы знаете «Не воруй мел», «Не лги» и т. д.
Я тоже знаю, что так поступать нельзя. И стараюсь так не поступать. Однако мне не скучно слушать об этом лишний раз. Может быть Христос говорил об этом лучше, и даже, вероятно, лучше всех. Это, однако, не лишает права говорить об этом Пушкина, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, И.С. Баха, Малера, Мусоргского и многих других. Более того: я считаю, что они обязаны об этом говорить, как обязан это делать и Евтушенко.
Лишний раз напомнить об этом, святая обязанность человека.
Никакого «ячества» у Евтушенко нет. И когда он говорит «я», то это он говорит не о себе. Как же это Вы не понимаете? Ужасно несправедливы Ваши утверждения о кокетстве Евтушенко. Право же такие суждения мне напоминают высказывания неких интеллигентов по адресу таких великих писателей, как Зощенко (пошляк, подонок) или Солженицына (плохой язык, ложная направленность). А что такое «морализующая» поэзия, я так и не понял. Почему она «не из лучших» как Вы утверждаете. Мораль, это родная сестра совести. И за то, что Евтушенко пишет о совести, дай Бог ему всего самого доброго.
Каждое утро, вместо утренней молитвы, я перечитываю, вернее произношу наизусть два стихотворения Евтушенко: «Сапоги» и «Карьера». «Сапоги» – совесть, «Карьера» – мораль. Нельзя лишаться совести. Потерять совесть – все потерять.
И совесть надо внушать с самого раннего детства.
«Не пожелай вола, осла, жены своего ближнего», «не убий», «не укради» не только потому, что тебе попадет за это, но и потому, что так поступать стыдно (между прочим и этому надо учить и об этом надо напоминать. Сейчас как-то больше учат тому, что очень плохо сочинять формалистические симфонии, еще хуже извращать вопросы языкознания, а уж самое плохое, отчего кровь стынет в жилах, танцевать твист. Недавно в газете «Вечерний Ленинград», я прочел о том, как два молодых человека, 17 и 18 лет подошли к некоему гражданину и попросили у него закурить. Получив отказ они убили этого гражданина. 17-летний как не достигший совершеннолетия, приговорен к 15 годам. 18-летний, как достигший совершеннолетия, приговорен к расстрелу. «Вечерний Ленинград» спрашивает: Кто же виноват? Школа? Семья? Комсомол?).
Мне думается, что эти мальчики, о которых выше шла речь, не знали о том, что убивать нельзя не только потому, что за это они будут наказаны, но и потому, что это нехорошо.
Может быть их мало учили этому, мало напоминали об этом.
Честь и слава Евтушенко, что он об этом напоминает, «морализует». Поймите же, не снобствуйте!
Добро, любовь, совесть – вот, что самое дорогое в человеке. И отсутствие этого в музыке, литературе, живописи не спасают ни оригинальные звукосочетания, ни изысканные рифмы, ни яркий колорит.
«Гений и злодейство – вещи несовместные».
«Не убий».
«Не пожелай вола, осла, жены своего ближнего».
«Бытие определяет сознание».
Я горжусь за человечество, что его великие сыны родили такие великие мысли.
“
Борис Тищенко:
Он был бездонный человек во всех измерениях – как ввысь, так и в бездну, это был человек Космоса. У него было трагическое мироощущение и в то же время он чувствовал и умел выразить юмор. Он был человек горестный, страдающий и не скрывал этого – и настолько же веселый, жизнерадостный. В нем воплотилась вся сфера человеческих эмоций, у него было всего достаточно.
Это человек очень общительный. Человек, у которого нет секретов от мира. Он всегда был сдержан внешне, но в то же время умел выразить то, чем наградил его Бог, любым способом – и делом и музыкой.
О его музыке знает каждый школьник. А вот о его делах – далеко не каждый. А ведь он действительно был как Иисус Христос. Он ходил и помогал всем страждущим: того из тюрьмы вытащит, этому по болезни денег подсунет и скажет при этом, что это не его деньги, а профкома, а оказывается, что он дал их из своего кармана. То он кому-то устроит работу, то квартиру, то кого-то спасет от голода – это та сторона, которая неизвестна. И в отличие от нынешних героев, которые любят делать добро перед телекамерами, он делал это тайком, по велению совести. Сейчас я таких людей почти не знаю.
Он был очень сдержанный человек. И в радости, и в горе, и в беде он никогда не выдавал своих эмоций. И во время триумфальных премьер он собирал нескольких гостей, немножко выпивал и расходились – все. Никаких шумных банкетов. Терпеть не мог славословия, лести. И точно также он вел себя, когда над ним разражались бури, грозы – когда были постановления и преследования 1936, 1948 год. Я спрашивал: «Дмитрий Дмитриевич, ну как же Вы? Я бы им!» А он: «Ладно, бросьте, какое это имеет значение». Хотя ясно, что удары по сердцу ему приходились такие, что кончилось, как известно, тремя инфарктами.
Ученики у него были все любимые. Никто никогда не слышал от него ни слова хулы в адрес своих учеников. Ни одного. Он был очень критичен, мог язвительно высказаться не только о технологической промашки в какой-то партитуре, но и поступке ученика. Я счастлив, что был одним из его учеников.
Он был бездонный человек во всех измерениях – как ввысь, так и в бездну, это был человек Космоса. У него было трагическое мироощущение и в то же время он чувствовал и умел выразить юмор. Он был человек горестный, страдающий и не скрывал этого – и настолько же веселый, жизнерадостный. В нем воплотилась вся сфера человеческих эмоций, у него было всего достаточно.
Это человек очень общительный. Человек, у которого нет секретов от мира. Он всегда был сдержан внешне, но в то же время умел выразить то, чем наградил его Бог, любым способом – и делом и музыкой.
О его музыке знает каждый школьник. А вот о его делах – далеко не каждый. А ведь он действительно был как Иисус Христос. Он ходил и помогал всем страждущим: того из тюрьмы вытащит, этому по болезни денег подсунет и скажет при этом, что это не его деньги, а профкома, а оказывается, что он дал их из своего кармана. То он кому-то устроит работу, то квартиру, то кого-то спасет от голода – это та сторона, которая неизвестна. И в отличие от нынешних героев, которые любят делать добро перед телекамерами, он делал это тайком, по велению совести. Сейчас я таких людей почти не знаю.
Он был очень сдержанный человек. И в радости, и в горе, и в беде он никогда не выдавал своих эмоций. И во время триумфальных премьер он собирал нескольких гостей, немножко выпивал и расходились – все. Никаких шумных банкетов. Терпеть не мог славословия, лести. И точно также он вел себя, когда над ним разражались бури, грозы – когда были постановления и преследования 1936, 1948 год. Я спрашивал: «Дмитрий Дмитриевич, ну как же Вы? Я бы им!» А он: «Ладно, бросьте, какое это имеет значение». Хотя ясно, что удары по сердцу ему приходились такие, что кончилось, как известно, тремя инфарктами.
Ученики у него были все любимые. Никто никогда не слышал от него ни слова хулы в адрес своих учеников. Ни одного. Он был очень критичен, мог язвительно высказаться не только о технологической промашки в какой-то партитуре, но и поступке ученика. Я счастлив, что был одним из его учеников.
ОПУСЫ:
© 2025 Copyright Издательство "Дмитрий Шостакович" (DSCH)
АДРЕС
"Издательство Дмитрий Шостакович"
Россия, 119021, Москва
Олсуфьевский переулок, д. 8, стр. 5
Россия, 119021, Москва
Олсуфьевский переулок, д. 8, стр. 5
E-MAIL
"Издательство Дмитрий Шостакович"
Продажи: d.s.c.h@yandex.ru
Прокат: orderdsch@gmail.com
Продажи: d.s.c.h@yandex.ru
Прокат: orderdsch@gmail.com
ТЕЛЕФОНЫ
"Издательство Дмитрий Шостакович"
+ 7 (499) 255 32 65
+7 (499) 766 41 99
+ 7 (499) 255 32 65
+7 (499) 766 41 99